“Я стараюсь оставаться в этом времени”…

   Богословский, Н. “Я стараюсь оставаться в этом времени”… / Никита Богословский ; беседовал Николай Рудковский // Магілёўскія ведамасці. — 1999. — 6 лiстапада. — С. 4.

Достаточно напомнить только одну строку, скажем, «Шаланды, полные кефали»… — как тут же в памяти возникает мелодия, даже если вы не знаете всех слов песни. Ибо мелодии, вышедшие из-под пера Никиты Богословского, просты, ис­кренни, очень проникновенны. Поэтому запоми­наются раз и навсегда. Сколько их лето-перепето, а все новые поколения подхватывают их и несут дальше. Как это случилось с песней про московского извозчика в исполнении ансамбля «Ариель», да и многими другими произведения­ми. И вот классик приехал к нам на «Золотой шлягер». Простой, доступный, с необыкновенно ясной памятью. И это — в 86 лет!

Никита Владимирович! Вопрос из облас­ти фантастики: представься такая возможность, какой год или день из своей жизни вы хотели бы прожить еще раз?

Ну, конечно, 22 мая 1913 года. День, когда я появился на свет. А за ним, естественно, и все остальные.

То есть, вы бы опять стали заниматься тем же?

Единственное, может быть, я раньше стал бы заниматься литературой.

Тягу к литературному творчеству вы по­чувствовали сами, а кто в вас открыл сочини­теля музыки?

Александр Константинович Глазунов — за­мечательный русский композитор. Наша первая встреча состоялась в 1926 году. Меня, мальчиш­ку, показали знаменитому Мастеру и он разрешил приходить к нему в дом брать уроки композиции. Целых два года длилась эта наука, давшая мне ничуть не меньше, чем последующая учеба в консерватории.

Говорят, с этим именем связана еще одно знаменательное событие в вашей жизни?

И вот каким образом. На протяжении многих лет я был президентом общества «СССР — Фран­ция» и периодически наезжал в Париж. Одна такая поездка, это было осенью 1963 года, совпа­ла с акцией перазахоронения останков Глазуно­ва. Он умер в 30-х годах во Франции и был погребен на кладбище под Парижем. На это торжественно-печальное мероприятие собрались работники советского посольства, французские музыканты, различные официальные лица. Само­лет, который должен был доставить прах Глазуно- ва в Ленинград, затем отправлялся в Москву, и я попросил нашего посла разрешить вернуться домой этим рейсом. Но он сказал, что назначены встречи с французскими деятелями искусства и я должен на них присутствовать. Пришлось остать­ся. А назавтра мы все узнали, что самолет на подлете к Москве потерпел катастрофу и разбил­ся…

А кого из музыкантов вы бы отнесли к самым ярким явлениям XX века?

В серьезной музыке — это Шостакович. В области песни —Соловьев-Седой, Дунаевский. Жаль, что к их творчеству обращаются сегодня только по случаю каких-то дат. Впрочем, Дунаев­ский представляет собой абсолютно точный экви­валент своей эпохи.

А собственное творчество вы соотноси­те с той или этой эпохой?

Сравнительно недавно у меня был авторс­кий вечер в концертном зале «Россия» и выясни­лось, что мои песни знают и поют не только люди старшего поколения, но и молодежь. Это чрезвы­чайно приятно. Так что я продолжаю плыть вме­сте со всеми во времени. Во всяком случае, стараюсь.

Продолжаете ли вы сочинять музыку?

Сейчас идут репетиции моего сочинения, которое не имеет аналогов в мировой музыке в смысле жанра. Это струнный квартет, состоящий не из трех частей, как принято, а из трех скетчей. Когда вы слушаете эту музыку, вы словно слыши­те, о чем говорят персонажи, даже фразы отдель­ные можно без труда восстановить. И все это достигается не какими-то техническими приема­ми, а средствами музыкальными. Первая балла­да называется «Маленькая ночная беседа», затем идет «Колыбельная» и — «Отчетно-выборное со­брание членов жилкооператива». Выяснение от­ношений влюбленными, плач ребенка и песня матери, споры на собрании — все это прозвучит очень понятно и убедительно. Исполнение я до­верил молодым ребятам, ибо для маститых это слишком озорное сочинение.

Ну и по-прежнему вы носите «шляпу», на полях которой делаете свои шутливые запи­си?

Я привез с собой только что вышедшую в издательстве «Вагриус» книжку «Заметки на по­лях шляпы и кое-что еще», а через пару недель увидит свет еще одна под названием «Что было и чего не было».

Таким образом у вас набирается целое собрание сочинений?

Да, это будет восьмая книжка. Если вы знаете, у меня есть два романа «Интересное кино» и «Завещание Глинки». Вторая вещь — сатиричес­кая и как я ни гримировал ее персонажей внешне, некоторые мои коллеги по жизненным ситуациям и по чертам характера узнали себя и не всегда при встречах теперь здороваются.

А можно нашим читателям предста­вить несколько выдержек из вашей новой книжки?

Пожалуйста. «Обращение к даме: «Как жаль, что я не встретил вас килограмм двадцать назад». «Пристал как банный лист. Если я банный лист, то кто же ты?». «Единственное, что в нем было глубокого — это старость». «Король был голый, зато как была одета королева!». «У него была тьма власти, а стала власть тьмы». Но это уже другая категория шуток, как вы понимаете…

Вы говорите, много и подолгу бывали за границей. Не наложило ли это отпечаток на ваши вкусы и пристрастия? В том числе, ска­жем, и гастрономические?

Стопка водки и бараньи ребрышки на верте­ле — лучше этого я ничего не знаю. А за границей мне действительно приходилось много бывать. Даже в Австралии. Все столицы Европы объехал, кроме, правда, Лондона. Много работал с зару­бежными коллегами, в частности, с Мишелем Леграном…

И не завидовали их образу жизни — шикарным автомобилям, роскошным виллам? Или у вас это тоже все есть?

У меня нет загородной виллы. Я по натуре урбанист и не люблю выезжать на природу. Иног­да бываю у друзей на даче, но недолго, и охотно возвращаюсь на асфальт, в свою «высотку» на Котельнической набережной, где у меня неплохая квартира. Автомобиль у меня — отечественная «Волга». Самая главная, однако, гордость не авто, а моя библиотека. Одно из крупнейших частных собраний в Москве. Насчитывает около 12 тысяч томов. Есть уникальные издания 20-х годов. Мно­го в ней книг с дарственными надписями.

Но если оставить все другие проблемы, вас волнует нынешнее состояние культуры, в частности, музыкальной?

Конечно, я слежу в меру моих возможностей за всеми процессами, происходящими на эстра­де. Вижу, как низко падает ее уровень. Тут ведь вина не только исполнителей, но и зрителя. Уж очень он стал нетребовательным. Отсюда и это уродливое явление, как беззубый тип по имени Шура. Понятие «композитор» тоже стерлось со­вершенно. Стоит кому-то напеть или насвистеть простенькую мелодию, как толпа холуев, которые чутко все улавливают, пишут инструментовку и все прочее, что новоявленный сочинитель и выда­ет за свое. Песенку эту сегодня спели, а завтра забыли. Потом, если вы заметили, публика часто хлопает в ладоши не по окончании произведения, а в такт ему во время исполнения. То есть, важно не содержание, а ритм.. Это, я считаю, не имеет прямого отношения к искусству. Скорее, ему мож­но придать черты некоего промежуточного физи­ологического качества. Хотя я вовсе не против жанра. Там есть свои прелестные певцы. И что-то из этого, конечно, останется. А что—это уж решит народ. Насильно что-то вбить в человеческие души и в память невозможно…

В этом плане вы счастливый человек. Ваше творчество до сих пор актуально и востребовано. Восторженный прием зрительного зала — яркое тому подтверждение. Спасибо вам!