Университеты Галкина

Якубовский, В. Университеты Галкина / Владимир Якубовский // Магілёўскія ведамасці. — 2005. — 19 марта. — С. 4.

Зачем люди ходят в театр? Посмотреть нашу­мевший спектакль… Познакомиться с творче­ством драматурга… Просто отдохнуть, наконец.
—    Пойду на Галкина, — сказал как-то знакомый.
—    Это кто — новый автор? Или пьеса такая?..
—    Галкин — это Галкин! — отрезал мой собе­седник.
Так определился очередной гость для рубри­ки «Театральные встречи»: ведущий мастер сце­ны Могилевского областного драмтеатра Вячес­лав ГАЛКИН.

«Все наши театральные поиски сводятся к тому, чтобы люди, сидящие в зале, ощутили реальное присутствие невидимого». Эти слова знаменитого режиссера Питера Брука вспомни­лись отчетливо во время премьеры драмтеатра «Я твоя невеста». Причем поводом для этой ассоциации стало не только общее впечатление от драматизма астафьевской пьесы, но и бук­вальное содержание одного из эпизодов спек­такля с участием Вячеслава Галкина. В неболь­шой и практически бессловесной роли Фотогра­фа он становится на самом деле Свидетелем вечности: делает зримым, осязаемым для зрите­ля страшный смысл войны, пытаясь запечатлеть для потомков, как Смерть охотится на людей. Это ощущение оказалось одним из самых сильных от постановки Валентины Ереньковой.

Впоследствии оно возникало еще не раз в спектаклях с участием Галкина. Его появление в роли Кучумова в «Бешеных деньгах» по Остро­вскому сразу придавало внешне комедийному сюжету новое, драматическое, звучание, пере­кликавшееся с реалиями сегодняшнего дня. А приватная, казалось бы, история одинокой ста­рости в спектакле «Слепой, хромой и старая девушка» по пьесе Николаи в немалой степени усилиями Галкина приобретала глубокое соци­альное содержание. В ней образ Хромого ярко демонстрировал безграничные ресурсы чело­века и человеческой солидарности в сопротив­лении жизненным обстоятельствам.

Наверное, для людей театра такое сравнение окажется не совсем профессиональным. Но амп­луа Галкина, его игра на сцене, независимо от исполняемой роли, представляется чем-то сродни работе архитектора. Есть архитекторы, которые проектируют и сооружают здания. А есть другие, которые организуют пространство, придают ему гармонию и осмысленность. Таков Вячеслав Гал­кин на сцене, заставляющий зрителя следить прежде всего за его действиями, через них пони­мать поведение других действующих лиц.

Счастлив тот режиссер, которому удалось почувствовать этот внутренний магнетизм Гал­кина, включить его в свой замысел. И можно лишь посочувствовать тому, чья работа будет противоречить направлению силовых линий этого мощного духовного поля…

Еще когда впервые увидел его на сцене, появилось ощу­щение, что этого человека от­куда-то знаю. При встрече впе­чатление подтвердилось. Ока­зывается, этого седого, но всегда бодрого, видного мужчину уже не раз встречал в своем районе неутомимо накручива­ющим педали велосипеда. По­этому и первые вопросы были далеки от театральной жизни:

Вячеслав Александро­вич! Вы — активный сторон­ник здорового образа жиз­ни?

—    Наверное, сегодня можно и так сказать. Но спорт во мне с детства. А тогда ни про здо­ровый образ жизни, ни тем бо­лее про нездоровый мы поня­тия не имели… Просто выжи­вали как могли…

Отца у меня не стало в 1946-м, когда мне было всего 10 лет. Осталось нас у матери три сына, я старший. Жизнь была тяже­лая, впроголодь. Был свой дом на окраине города Иваново. Нужно было тащить семью. Так что детства настоящего я по­чти и не видел…

—    Как же в таких условиях удавалось заниматься спортом?

—    А все оттого, что не за что было купить штаны да ботинки. Вот и начал заниматься, там хоть одежку-обувку давали. Начал с фехтования, получил тренировочный костюм и та­почки. Потом был футбол. Бут­сы — мои первые настоящие ботинки. Знаете, очень удоб­но: шипы к ним тогда гвоздями прибивались, оторвал — и ще­голяй! А зимой — лыжи: тоже теплый костюм, ботинки…

Занимался также легкой ат­летикой, волейболом, шахма­тами. В общем, экипировался по полной программе. Конеч­но, надо было и результаты показывать, иначе форму мог­ли и не дать. Так что у меня только первых спортивных раз­рядов было не меньше шести. По фехтованию на первенстве России в Ростове участвовал. А по лыжам дважды мастерс­кий норматив выполнял. Прав­да, мастера так и не дали. Мо­жет, думали, что для меня глав­ное — одежда?

—    А чем шахматы привле­кали?

—    О, здесь неограниченные возможности думать, комбини­ровать, угадывать ход соперни­ка. А превращения фигур?.. Толь­ко что была ничтожная пешка –и вот она уже всесильный ферзь! Неповоротливые, но всегда го­товые пожертвовать собой ради короля ладьи… И главное —бес­конечное множество позиций, стремительный переход от обо­роны к нападению.

—    Это уже гораздо ближе к театру…

—    Да, театр был со мной, ка­жется, всегда. Пожалуй, и самые первые четкие воспоминания связаны с ним. Не знаю, откуда это у меня взялось, но хорошо помню, как у бабушки из простыней сооружал занавес и что-то пытался представлять.

Мне ведь учиться толком так и не довелось, нужно было млад­ших братьев поднимать. Поэто-мушколу оставил, пошел на ткац­кую фабрику им.Крупской комп­лектовщиком тканей. Отработал там 8 лет, дошел до шлихтоваль­щика. Там же и 10 классов в школе рабочей молодежи закон­чил. Оттуда и ушел в актеры — в Ивановский Большой драмати­ческий театр.

—    Прямо с ткацкой фабри­ки — и в Большой театр?

—    Ну, конечно, до этого была самодеятельность. На фабрике всегда концерты организовывал к праздникам, участвовал в спек­таклях. И любил я это дело очень…

Был тогда в Иваново такой Тер-манов Василий Федорович. Ког­да-то работал во МХАТе, потом был репрессирован и лет 20 отси­дел в Соловках. Он создал на фабрике имени Федора Зиновье­ва драматический коллектив. Вот самые первые навыки актерского мастерства я у него и получил.

Поэтому и не оробел, когда увидел на улице объявление о конкурсе на замещение вакант­ной должности артистов труппы пролетел. А они потом вызыва­ют: «Подавайте заявление, бе­рем вас актером 3-й категории».

—    А после 3foroпришлось еще учиться театральному ма­стерству?

Да как сказать? И да, и нет! При Ивановском Большом была своя студия. Учиться мне страсть как хотелось, и я в нее записал­ся. Походил туда какое-то вре­мя. И тут приступает ко мне главреж театра, Семен Моисеевич Рейнгольд. Ему ведь надо было роли заполнить, а я в ту пору готов был играть кого угодно. «Зачем тебе студия, — говорит он. —Ты уже готовый артист!». В общем, уговорил он меня. И, кстати, очень много дал мне в профессиональном отношении. Фактически стал вторым учите­лем после Тершнова.

Хочу еще сказать о Плавинском Евгении Анатольевиче, глав­ном режиссере Тюменского драмтеатра. С ним мне довелось поработать 6 или 7 лет после Иванова. Словом, это был Педагог с большой буквы. И школа у него была — что твой институт театральный. После работы с ним почувствовал, что любая роль мне по плечу.

—    Вячеслав Александро­вич! А как вы «пролетели» мимо «Современника»? Го­ворят, самому Ефремову от­казали…

—    Да, было дело… В Ивано­ве еще… Помню, давали «Го­род на заре» Арбузова. И подо­шли ко мне после спектакля двое: Олег Ефремов и Галина Волчек — посмотрели, мол, ваш спектакль, хотим пригласить в Москву, в новый театр, «Современник» называется…

А должен вам сказать, к сто­личным театрам и артистам, само собой, я тогда относился с благоговением каким-то. На­верное, было в этом что-то про­винциальное. А тут сидит пере­до мной человек в красной блу­зе не первой свежести, да еще с дыркой на животе. И Волчек ему под стать: курит, пепел кругом…

В общем, не внушили они мне доверия, заартачился я. «Не знаю, — отвечаю, — такого театра. БДТ — знаю, театр Со­ветской Армии — знаю, а ни про какой «Современник» не слы­шал!». Тем дело и закончилось.

—    Не приходилось потом сожалеть об этом решении?

—    Поначалу-то разное дума­лось. Особенно когда в газетах прочитал: «Театр «Современник» открыл первый сезон». А вскоре и телеграмму с афишкой от са­мого Ефремова получил — есть, мол, такой театр!

Но в столицу перебраться я мог много раз и позже. Помню, когда уже в Петропавловске ра­ботал, в Казахстане, приезжала к нам на 10 спектаклей Руфина Нифонтова. Тогда между коллективами была такая практика приглашений. Она в Малом те­атре работала, была уже народ­ной артисткой СССР, лауреатом Госпремии. Сначала, правда, только присматривалась к кол­лективу, а потом согласилась сыграть в «Оптимистической трагедии» роль Комиссара. А я играл Алексея. И получилось у нас это неплохо, полный, как говорится, творческий альянс. Перед отъездом она и гово­рит: «Приезжай!». Я ей: «Да куда мне, что я там буду де­лать?». «Твое дело, — отвеча­ет, — приехать, остальное — моя забота». Никуда я опять не поехал.

Кстати, в Малом я мог ока­заться еще и раньше. После Тюмени довелось один сезон поработать в Чите. Там по шеф­ским делам над воинами ЗабВО была Елена Гоголева (нар.артистка СССР). Увидела меня в пьесе «Мышеловка» по Агате Кристи. И приступила к администрации: «У вас работа­ет актер Малого театра!». А мне говорит: «Поступишь в студию, подучишься!». Коллеги тоже поддакивают: «Езжай, зацепишься, там видно будет…». А я себе думаю: образования нет, а уже под 40! Какой из меня уче­ник…. Так и не решился.

Потом еще с Георгием Пав­ловичем Менглетом история была. Вместе с ним тоже игра­ли в пьесе «Таблетку под язык» Андрея Макаенка. Он тоже в столицу звал, обещал помочь в любой театр устроиться.

Но я к этому времени насчет Москвы в себе разобрался. Был там не раз и на актерской бир­же, когда по семейным обсто-тельствам приходилось менять место работы, и по другим де­лам. Больше трех дней там находиться мне невмоготу: су­ета, толчея, чванство, безраз­личие между людьми…

А вот Питер (Ленинград) был другой, более радушный, де­ловой. Но туда меня не пригла­шали.